Гедонистический императив

Однако в контексте биологической программы, намеченной в этой работе, важно не упускать из виду центральное и сравнительно бесспорное предположение о человеческой мотивации. Мы тратим много времени на попытки осчастливить себя либо «опосредованно», то есть с помощью наших эмоционально энцефализированных представлений о других людях, либо из более прямых побуждений, относящихся к нам самим. Вообще-то, зачастую мы говорим о своей мотивации совершенно откровенно. «Я хочу быть счастливым, никому при этом не причиняя вреда» — удивительно распространённое светское настроение. Инструментальный анализ средств и целей чрезвычайно полезен в целом как способ помочь нам более рационально и разумно преследовать все виды основных целей, к которым мы стремимся хотя бы некоторую часть времени. Таким образом, возможные контрпримеры людей со странными приступами саморазрушения, слабостью воли и расстройством целостности личности, в лучшем случае являются отклонением от практического обоснования биологической стратегии. Такие аномальные явления, безусловно, являются интеллектуально интересными сложностями для гипотезы психологического гедонизма, если она претендует на строго универсальное обобщение человеческой мотивации. Но они не оспаривают масштабную инструментальную рациональность биологической стратегии как единственного способа сделать всех счастливыми.

Таким образом, практическое обоснование для некоторого варианта биологической программы, который сводится к её основам, заключается в следующем. Согласующиеся данные из таких разных областей, как интроспекция и нейробиология, показывают, что мы все тратим бо́льшую часть своего времени на стремление удовлетворить ненасытные гедонические требования мезолимбической дофаминовой системы; хотя мы говорим об этих стремлениях под множеством условных описаний, берущих свое начало в разных способах, которыми наши эмоции становятся энцефализованными. Нам всем нравится субъективное переживание, которое сопровождает электрохимические возбуждения в мезолимбической дофаминовой системе, несмотря на то, что сама мысль об этих электрохимических возбуждениях не вызывает сколь-нибудь существенного удовольствия (смотрите также «парадокс гедонизма»). Я надеюсь, что более ранние аргументы в этой книге успешно обосновали утверждение о том, что так называемый «периферизм» гораздо менее эффективен, чем прямой биологический путь к нашей цели. Реформизм окружающей среды любого мыслимого типа не способен и никогда не сможет помочь нам сойти с гедонистической беговой дорожки. Мы веками пытались провернуть этот трюк, и он не сработал. Учитывая наши словесно замаскированные цели, и учитывая, что иррационализм не является жизнеспособным вариантом, единственными причинами, препятствующими осуществлению рационального курса биологической программы, остаются моральные соображения. Так есть ли какие-то негативные моральные причины, из-за которых нам не следует делать то, что предписывает инструментальная рациональность? Или же наоборот, есть убедительные моральные, а также практические причины для принятия всеобщей биологической панацеи? Всеобщее, универсальное счастье — это плохо?