Гедонистический императив
1995 — 2015   Дэвид Пирс

2. Зачем?

Какое у нас право быть счастливыми?      — Ибсен

2.0. Психология диванного гедонизма

Итак, в принципе, данный проект технически осуществим. Рай может быть биологически реализован. Всеобщее благоденствие нейрохимически возможно. Но действительно ли стоит его строить? Что вообще не так со страданиями? И что такого хорошего в счастье? Какая связь между моральной ценностью и максимизацией личного благополучия, если она есть? Действительно ли защищаемые здесь трансцендентально счастливые состояния более ценны, чем дарвиновский статус-кво? Или ценностные суждения по своей сути субъективны и не могут быть ни истинными, ни ложными?

У нас есть как практические, так и этические причины планировать глобальный проект по отмене негативных переживаний. Сначала будут рассмотрены практические причины, затем этические. После этого будет приведена защита онтологии объективных ценностей, призванных избавить принятую здесь этическую позицию от обвинения в пустом субъективизме, но этот пункт можно пропустить, чтобы не терять времени зря.

Инструментальная рациональность биологической программы вытекает из скрупулёзного анализа целей и средств, и ничего более. Этот анализ лучше всего представить путем рассмотрения биологизированного варианта теории психологического гедонизма. Мы все танцуем свои жизни вокруг всевластной оси удовольствия и боли. Здесь будет отстаиваться утверждение, что при всех сложностях и странностях, которые следуют из психологического гедонизма, в нём есть существенное зерно правды. В процессе нужно держать в уме один момент — даже к прерывистым и изменчивым путям достижения целей следует относиться рационально. В настоящее время мы алчно стремимся к различным обликам счастья, но с пугающе иррациональным и нередко убийственным уровнем неумелости. К счастью, все локальные минимумы привычного нам скверного состояния, которые устанавливаются генами для их же выгоды, могут быть заменены глобальным максимумом счастья и благополучия.

Так что же это за встроенный двигатель, который мы наконец сможем завести с помощью новой биологической схемы?

Психологический гедонизм многими воспринимается как простой трюизм, ложность и бесполезность которого не вызывает никаких сомнений. Но здесь предполагается, что эта гипотеза, если её правильно сформулировать, по своей сути верна и имеет важные следствия. А если она верна и в более существенном смысле, и мы все действительно мотивированны (хоть обычно это и формулируется иначе) стремлением к общему состоянию мезолимбического ядра, которое лишь маскируется разнообразием конкурирующих интенциональных желаний, то ответ на вопрос «Зачем?» в сущности прост. Должны ли мы генетически перепрограммировать свою гедонистическую беговую дорожку, — ответ сводится к простому вопросу рациональности средств и целей. Какой самый эффективный или, более уместно сказать, единственно эффективный способ достичь того, к чему — представленному во множестве обликов — мы уже давно стремимся? Как достичь этих эмоционально совершенных видов мезолимбических состояний ума/мозга и, что ещё важнее, как их удерживать?

Конечно, даже если какой-то вариант психологического гедонизма является по сути верным, скептик всегда может спросить: «но зачем тогда быть рациональными?» Желая подкрепить свою якобы последовательную позицию, он мог бы даже выдвигать претендующие на рациональность аргументы. Но, учитывая самоподрывающую природу иррационального поведения и тем или иным образом замаскированную некогерентность иррационального мышления, этот вариант не будет рассматриваться здесь сколь-нибудь углубленно.

Более тонкий критик биологической программы открыт для признания того, что психологический гедонизм может быть по сути верным, однако может настаивать, что есть более весомые моральные соображения, исходя из которых было бы лучше, если бы нам не удалось достичь того, к чему мы (иногда лишь неосознанно) стремимся. С этой точки зрения было бы морально предпочтительнее, чтобы мы продолжали на выборочной основе действовать нерационально и неэффективно. Иными словами, учитывая, что мысль о себе как о моральном агенте приносит психохимическое удовлетворение, а рассматриваемые здесь предложения парадоксальным образом кажутся морально неприемлемыми, было бы морально правильнее, если бы изложенная здесь рациональная биологическая программа не была принята.

Однако всё вышеизложенное скорее предполагает, а не выдвигает аргумент в пользу верности гипотезы психологического гедонизма в широком смысле. Цепочка защищающих её аргументов, которая должна быть здесь представлена, по крайней мере на первый взгляд, кажется довольно слабой. Причина этой слабости в том, что одно из её звеньев полагается на обращение к интроспекции. Поскольку само слово «интроспекция» или «самоанализ» вызывает приступ отвращения у многих привередливых и научно мыслящих умов, сначала следует привести несколько очень кратких размышлений о природе и эпистемологическом статусе этой подозрительной способности.

2.1. Как созерцать интроспективную пустоту?

Достоверно ли говорит нам интроспекция, что мы ищем удовольствий и избегаем боли? Если да, то существует ли наилучший способ достичь того, что к чему стремится наш ум/мозг?

Экстероцептивные, то есть, так называемые «воспринимаемые» данные имеют решающее значение для эмпирических методов, которые характеризуют и, пожалуй, определяют естественные науки. А интроспективные свидетельства научным сообществом, как правило, осуждаются и игнорируются как нестоящие внимания. В науке доминирует (так любопытно называемая) перспектива «от третьего лица». Тем не менее, в ходе эволюции развилась одна особенная и адаптивно выгодная особенность, которая так важна для умственной деятельности людей; и, вероятно, развилась она для чего-то, а не по счастливой случайности. Это интроспекция. Даже ненадежная и подверженная ошибкам система нейропсихологического самонаблюдения могла представлять для организма адаптивную ценность. Любое, пусть даже далекое от полноты понимание причин, лежащих в основе своего поведения, также, посредством аналогии, симуляции или логического вывода, помогает частично понять и предвидеть поведение внутривидовых или генетических конкурентов.

Считается, что с точки зрения методологии неизвестно, каким образом интроспекция может быть исследована или даже определена научно. Более того, хотя субъективность является неотъемлемой частью естественного мира, неудачное смешение двух смыслов слова «субъективный» часто приводит к тому, что его онтологически принижают и методологически обесценивают. Конечно, нельзя отрицать, что в отчетах о своём субъективном опыте люди нередко фантазируют. Они могут вводить в заблуждение как окружающих, так и самих себя. Хотя различные функциональные модули мозга крепко связаны, они не полностью проникают друг в друга. Следовательно, локально распределенные нейронные ансамбли одного конкретного модуля не всегда могут знать о том, что происходит в других, и не сообщают об этом. А это значит, что словесная искренность не является гарантией правдивости. Но еще хуже то, что инициация некоторых поступков человека может вообще не иметь никаких пересечений с его (даже иллюзорным) интроспективным самопознанием. Мы имеем сознательный доступ к этой информации, но мы слабо связаны с ней процессуально. Более того, многие из наших номинальных действий кажутся по большей части автоматическими — им не предшествуют сколь-нибудь существенные интроспективные рассуждения или гедонистическое взвешивание вариантов и возможных последствий. Так как же мы можем утверждать, что мы «действительно» ищем счастья?

2.2. Важность банальности

Несмотря на вышесказанное, всё же стоит сделать одно чрезвычайно банальное, но кардинально важное замечание. Оно касается неявных критериев, которые использует человек, принимая сознательное решение действовать определённым образом при выборе из нескольких вариантов, которые он считает возможными. В повседневной жизни человек совершает огромное множество действий (если не все из них) по той причине, что, представляя или осознавая их последствия, он, по-видимому, получает, пусть и немного, но больше удовлетворенности или меньше неудовлетворенности. И потому, что обдумывание последствий альтернатив либо несет меньше удовлетворения, либо аффективно нейтрально, либо сильнее отталкивает. Эту мысль можно выразить и другими, вероятно более удачными способами, но суть такова.

Банально это или нет, но знание о существовании и природе этой разницы в аффективном тоне, когда кто-то обдумывает варианты действий и принимает решение, может быть получено только из интроспекции. И это знание важно. Да, биологическая наука может объяснить физический аналог этого субъективного мотивационного суждения с перспективы третьего лица. Экспериментально усиливая или ослабляя мезолимбическую дофаминовую функцию, нейрофармакологи посредством стимуляторов или нейролептиков могут продемонстрировать ключевую роль этой системы в определении поведения высших позвоночных. Нейронаука может даже назвать определенные области мозга «центрами удовольствия», соединить их с электродами, а затем продемонстрировать их непреодолимую силу. Однако только путем соотнесения, а затем и идентификации отдельных типов физиологических функций и структур с особыми формами субъективного опыта биология может попытаться объяснить, как человек принимает решения, а не просто как он себя ведет в физическом плане.

Поддерживать психологический гедонизм как теорию действия и считать его нуждающимся в биотехнологической рационализации — не то же самое, что утверждать, что человек всегда действует эгоистично, или что он по меньшей мере служит лишь своим собственным умозрительным интересам в ущерб интересам других людей. Эгоистичные гены порой могут процветать, порождая естественно бескорыстные фенотипы. Например, мощным источником мотивации может служить воображение того, что счастлив не сам человек, а его семья или друзья. Кроме того, человек может испытывать удовлетворение от осознания своей моральности. Более радикальный пример: в некотором смысле даже пожертвование своей жизнью ради семьи или страны тоже не является аномальным в контексте данной гипотезы. В определенных обстоятельствах, представляя свое выживание, человек может получать меньше удовлетворения, чем представляя, как он пожертвовал бы собой ради других. И тогда человек предпочитает забвение (или его эмоционально энцефализированный образ).

На что гипотеза психологического гедонизма еще даже не начала отвечать, так это на вопрос, почему мезо(кортико)лимбическая дофаминовая система обладает столь необычайной и вызывающей особенную привязанность феноменологией, которая в некотором смысле вдохновила нас на развитие цивилизации. Почему она столь неотразимо хороша? Этот вопрос попросту слишком глубок, чтобы отвечать на него здесь.

2.3. Пустые желания?

Даже если бы бессодержательность психологического гедонизма по большей части была правдой, могло бы это сделать его устойчивым? Ведь бессодержательность защищена от низвержения. Каким тестом эту гипотезу можно фальсифицировать? С каким положением дел она когда-либо может стать несовместимой?

Мне не кажется, что нечто бессмысленное может быть прочным. Действительно, существует тесная концептуальная связь между теорией и нашим пониманием самого действия, однако она скорее отражает эмпирическую адекватность теории, а не бессмысленность. Здесь можно отметить два примера и потенциальных способа фальсификации. Во-первых, психологический гедонизм помогает объяснить, почему чувствующее существо может никогда не уставать от стимуляции своих центров удовольствия естественным или иным способом, и почему даже самые педантичные моральные стандарты могут разрушаться под действием таких ██████████ как ██████. Какими бы разными ни казались ████████ и абсолютный трезвенник, они не занимают двух онтологически раздельных сфер бытия или химической мотивации. В плане хорошего физического и эмоционального самочувствия мы все зависим от опиоидов. Опиоиды связываются с рецепторами в вентральной области покрышки мезолимбической дофаминовой системы, что является последним общим путем мозга для удовольствия. Именно здесь находятся клетки, которые создают это ощущение. Если они не счастливы, весь организм также будет несчастен, пока эта психохимическая ситуация не исправится; поскольку их клеточные процессы проникают в остальные части мозга или психики. ████████ получает свою ████ ████████ экзогенно, тогда как у остальных он высвобождается эндогенно и не всегда полноценно под действием таких стимулов как еда, секс, физическая активность, общение и так далее. Мы с ███████████████ стремимся к одному и тому же состоянию психохимического благополучия, хотя под разными описаниями.

Так что даже средства, вызывающие «психологическую» ███████████, при дефиците могут приводить к компульсивному поиску новой ████ и преступному поведению; и этому подвержены даже благородные и праведные души. Это связано с тем, что чрезмерно опьяненный мозг перерегулирует свои клеточные рецепторы и снижает выработку соответствующих химикатов удовольствия; а это, в свою очередь, усугубляет его ███████████ от экзогенных источников. Даже сильные духом люди, которые уверены в своей способности безопасно ███████████ такие средства в «█████████████ целях», могут неправильно понять психохимические корни своего поведения. И конечно, результаты такого заблуждения могут быть катастрофическими. Быстродействующие ██████████ вроде ███████████ могут развратить даже самого ярого моралистического противника гедонистической гипотезы. Попадание в ███████████ от ███████ или █████ действительно может дать самое █████ эмпирическое ████████ о природе человеческой мотивации; хотя есть веские причины полагать, что экспериментальный метод тут заходит слишком далеко.

В качестве второго ответа на бессодержательность стоит рассмотреть следующий мысленный эксперимент. С учетом постоянства физических законов, чисто эпистемологически можно допустить, что в причинно замкнутом мире наши тела просто ведут себя тем или иным образом, однако в такое представление не вписываются волевые акты, которые сопровождают существенную часть наших действий. Если бы это было так, тогда многие варианты поведения, выполняемые телом человека, по своим прогнозируемым последствиям показались бы ему более неприятными, чем некоторые из их условных альтернатив. Происходящее в этом сценарии никого не удивит: поведение тела по-прежнему можно рассматривать лишь как конечный продукт разыгрывания закономерных физических взаимодействий. В таких условиях любая случайная феноменология будет просто сопутствующим явлением.

Однако, учитывая, что мы действительно испытываем особую феноменологию волевого действия, похоже, это не согласуется с нашим нынешним пониманием концепции, что можно сознательно, феноменологически выбирать одно действие вместо другого просто потому, что это действие и его последствия кажутся менее удовлетворительными, чем альтернативы. Логически еще более сомнительным было бы представление о существе, спектр удовольствия и боли которого был бы перевернут и которое действовало бы в сознательном стремлении к самому нежелательному результату. Это не означает, что практические последствия поведения некоторых людей не могут вредить их намерениям. Кроме того, человек также может действовать менее удовлетворительным образом, если он преследует более удовлетворяющую долгосрочную цель; однако это и есть применение принципа отсроченного удовольствия, хотя такое поведение и может обманчиво показаться пуританским. И этот принцип только укрепляет, а не подрывает гипотезу психологического гедонизма.

Дело в том, что психологический гедонизм предполагает, что мы действуем в том смысле, который отличается от простого поведения. Он фокусируется прежде всего на том, как мы принимаем решения, исходя из приятного или неприятного образа ожидаемых последствий нашего выбора. Тем не менее, похоже, что изначально существует тесная, хотя часто неявная, концептуальная связь между чем-то удивительно похожим на психологический гедонизм и нашим представлением о самих действиях, и, в частности, о том, что мы действуем в соответствии с одним воспринимаемым выбором в пользу другого.

Хотя это не правдоподобно, но даже если бы считалось аналитически верным, что все действия так или иначе мотивированы желанием ожидаемого счастья, это не доказывало бы, что психологический гедонизм правилен. Аргументы в стиле «парадигмального случая» в духе старой плохой философии обыденного языка, безусловно, не могут решить этот вопрос. Наши термины, независимо от их «аналитичности» могут просто потерпеть неудачу в своём смысловом предназначении. Нельзя просто определить что-либо в существовании. То, что несомненно считается аналитически верным в одну эпоху, может рассматриваться как эмпирически или даже аналитически ложным в другие времена. Поэтому эмпирическое исследование связей между механизмами вознаграждения мозга и дофаминергически иннервируемыми префронтальными моторными корковыми областями, ответственными за добровольные действия, является, как минимум, не менее полезным занятием, чем кабинетная психология. И все же, если бы не спасение интроспекции, не было бы никакого представления о том, что хотя бы одно существо в мире когда-либо действовало сознательно. Бихевиоризм интеллектуально мертв, и можно плясать на его могиле.

2.4. Грязное окно души

Держа это в уме, к своему большому разочарованию я могу сказать, что мне никогда не удавалось интроспективно поймать себя на том, что я действую определенным образом, но мысль об альтернативном варианте однозначно несет больше удовлетворения или меньше неудовлетворенности, чем мысль о выбранном варианте. Если эта неспособность присуща всем, то биологическая программа действительно инструментально рациональна.

Может ли какой-нибудь вариант принципа чистого удовольствия быть верным для кого-то, не говоря уже о всех? Сейчас можно легко оказаться во власти ложной теории, которая приукрашивает искренние интроспективные отчеты. Поэтому не стоит сердиться, если эти отчеты сомнительны, ведь человек может искренне ошибаться. Однако если это так, то он ошибается в очень уважаемой и многочисленной компании. Более того, нет никаких поведенческих доказательств, позволяющих предположить, что люди, чьи интроспективные признания подкрепляют гедонистическую гипотезу, больше других склонны к поведению, которое в их культуре считается эгоистичным. Глубокая и тонкая концептуальная связь между концепцией действия и принципом удовольствия может отражать важную особенность мира.

Ибо если скептическое беспокойство насчёт Проблемы Других Умов может быть проигнорировано здесь как праздное, то естественно предположить, что в своих основных психических качествах человеческий вид является типичным представительным животного мира. На основании не поддающегося проверке, но когнитивно необходимого принципа единства Природы может показаться, что нечто столь фундаментальное, как аффективная окраска волевого действия, скорее всего является не спорадическим, а биологически врожденным феноменом. Принимая во внимание нередуцируемо личностную природу субъективного опыта, естественные науки не способны доказать, что некоторые каузально эффективные состояния принятия решений на самом деле имеют дифференциальный гедонистический тон, о котором свидетельствует интроспекция. Но есть весьма весомые причины считать, что это действительно так, и что наши гены смещают нашу гедонистическую энцефализацию соответствующим образом. Действительно, именно существенное совпадение между техническим определением эгоизма в социобиологии и менее определенным поведенческим использованием этого термина свидетельствует о том, что определяющие атрибуты человека являются отражением его статуса как одноразового генетического механизма, а не автономного морального субъекта.

2.5. Давайте станем рациональными

Однако в контексте биологической программы, намеченной в этой работе, важно не упускать из виду центральное и сравнительно бесспорное предположение о человеческой мотивации. Мы тратим много времени на попытки осчастливить себя либо «опосредованно», то есть с помощью наших эмоционально энцефализированных представлений о других людях, либо из более прямых побуждений, относящихся к нам самим. Вообще-то, зачастую мы говорим о своей мотивации совершенно откровенно. «Я хочу быть счастливым, никому при этом не причиняя вреда» — удивительно распространённое светское настроение. Инструментальный анализ средств и целей чрезвычайно полезен в целом как способ помочь нам более рационально и разумно преследовать все виды основных целей, к которым мы стремимся хотя бы некоторую часть времени. Таким образом, возможные контрпримеры людей со странными приступами саморазрушения, слабостью воли и расстройством целостности личности, в лучшем случае являются отклонением от практического обоснования биологической стратегии. Такие аномальные явления, безусловно, являются интеллектуально интересными сложностями для гипотезы психологического гедонизма, если она претендует на строго универсальное обобщение человеческой мотивации. Но они не оспаривают масштабную инструментальную рациональность биологической стратегии как единственного способа сделать всех счастливыми.

Таким образом, практическое обоснование для некоторого варианта биологической программы, который сводится к её основам, заключается в следующем. Согласующиеся данные из таких разных областей, как интроспекция и нейробиология, показывают, что мы все тратим бо́льшую часть своего времени на стремление удовлетворить ненасытные гедонические требования мезолимбической дофаминовой системы; хотя мы говорим об этих стремлениях под множеством условных описаний, берущих свое начало в разных способах, которыми наши эмоции становятся энцефализованными. Нам всем нравится субъективное переживание, которое сопровождает электрохимические возбуждения в мезолимбической дофаминовой системе, несмотря на то, что сама мысль об этих электрохимических возбуждениях не вызывает сколь-нибудь существенного удовольствия (смотрите также «парадокс гедонизма»). Я надеюсь, что более ранние аргументы в этой книге успешно обосновали утверждение о том, что так называемый «периферизм» гораздо менее эффективен, чем прямой биологический путь к нашей цели. Реформизм окружающей среды любого мыслимого типа не способен и никогда не сможет помочь нам сойти с гедонистической беговой дорожки. Мы веками пытались провернуть этот трюк, и он не сработал. Учитывая наши словесно замаскированные цели, и учитывая, что иррационализм не является жизнеспособным вариантом, единственными причинами, препятствующими осуществлению рационального курса биологической программы, остаются моральные соображения. Так есть ли какие-то негативные моральные причины, из-за которых нам не следует делать то, что предписывает инструментальная рациональность? Или же наоборот, есть убедительные моральные, а также практические причины для принятия всеобщей биологической панацеи? Всеобщее, универсальное счастье — это плохо?

2.6. Моральность счастья

Нелегко вообразить, чтобы Вселенная, в которой все люди и нечеловеческие существа ведут насыщенно счастливую и радостную жизнь, могла бы быть морально худшим местом для жизни чувствующих и стремящихся к счастью существ, чем тот мир, в котором мы сейчас находимся. Если бы мы открыли для себя инопланетную цивилизацию экстатиков, попытались бы мы внести в их жизнь немного страданий, чтобы укрепить их моральные устои? Боюсь, критик может счесть, что это ремарка имеет лишь автобиографическое значение. Предположительно, он ответил бы на вопрос «куда мы движемся отсюда?», а не «по какому пути мы пойдём оттуда?» И кажется, в этот момент возникает опасность, что данная работа утонет во всепоглощающей трясине субъективизма. Какие бы функции ни выполняли субъективные суждения, упрямый научный рационалист будет утверждать, что они лишены пропозиционального содержания, а потому их истинность невозможно оценить. Вселенная может содержать странные вещи, но объективных ценностей среди них нет. В конце концов, что в мире могло бы наделить их объективностью и истинностью?

Дальше в этой части ход рассуждений будет выглядеть следующим образом. Сначала я определю этику негативного утилитаризма и изложу её аргумент в пользу отмены всех форм неприятного опыта. Будет показано, что реально осуществить эту отмену можно только посредством полномасштабной реализации биологической программы гедонизма. Следовательно, практические последствия негативно-утилитарной этики здесь не будут существенно отличаться от стандартного утилитаризма, в котором максимизация удовольствия по моральной ценности приравнивается к минимизации страданий: как только продвигаемая здесь программа станет биотехнологически осуществимой, в качестве ориентира подойдут оба варианта доктрины. Стоит заметить, что существуют тесные связи между ценностью и счастьем и отсутствием ценности и несчастьем. Будет утверждаться, что массовое обеспечение счастьем будет коррелировать с эффективностью действий и опыта, которые также эмпирически признаны ценными. Так что биологическая программа даст результаты, которые ее бенефициары найдут прагматически гораздо более выгодными, чем нейрохимический статус-кво. Действительно ли они будут правы или, в конечном счете, это просто мнение? В ложной поддержке последнего будет изложен ортодоксальный физикалистский и неодарвинистский довод против объективности ценностных суждений. Этой ценностной фикции будет противостоять форма ценностного натурализма. Утверждается, что ценность является частью нашего мира не в меньшей мере, чем, например, ощущение красного цвета. Это так благодаря уникальному качеству опыта, который сам по себе является пространственно-временным и каузально эффективным свойством нашей природы. Будет предполагаться, что оценочные суждения на самом деле могут оцениваться с точки зрения истинности, поскольку они правдиво или ложно сообщают нам о наличии или отсутствии этого свойства опыта — независимо от возможных объектов, на которые они ссылаются. Против этой точки зрения было высказано несколько сокрушительных возражений, в частности, её обвиняют в игнорировании того факта, что моральные ценности могут конфликтовать друг с другом, а также в двусмысленности. Эти возражения далее будут опровергаться.

Другие разделы ещё не готовы.

Содержание:

► на главную
Оригинал: www.hedweb.com